Александр Сергеевич Пушкин Евгений Онегин - упрощенная версия

Я не хотел смешить важных людей,

Но ценю дружбу и внимание.
Я хотел бы подарить тебе
Что-то более достойное.

Что-то для прекрасной души,
Полной мечтаний и света,
Где поэзия живая и чистая,
Где мысли высоки и просты.

Но пусть будет так –
Прими эти разные главы,
Немного смешные, немного грустные,
Простые, но красивые.

Это плод моих забав,
Бессонных ночей и вдохновения,
Моей юности и старых лет,
Холодного ума и грустного сердца.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I.
Мой дядя был очень честный человек.
Когда он сильно заболел,
Все начали его уважать,
И он не мог придумать лучше.

Его пример – это урок для других.
Но, о боже, как скучно
Сидеть с больным весь день и ночь,
Не уходя никуда!

Как нехорошо веселить больного,
Поправлять ему подушку,
Давать ему лекарства,
Вздыхать и думать:
«Когда же чёрт тебя заберёт?»

II.

Так думал молодой парень,
Летя в пыли на быстрой карете,
Судьбой решено – он стал
Наследником всей семьи.

Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моей истории
Познакомьтесь сразу, без слов:
Онегин – мой хороший друг.

Он родился в Петербурге,
Может быть, как и ты, читатель.
Я тоже там гулял когда-то,
Но север – не для меня.

III.

Отец его жил не бедно,
Но тратил деньги без конца.
Он трижды в год давал балы,
И в итоге всё пропалó.

Судьба хранила Евгения:
Сначала нянчила мадам,
Потом француз пришёл на смену.
Ребёнок был шумным, но милым.

Учитель, бедный француз,
Чтоб мальчик не скучал,
Учился с ним весело,
Не мучил строгими словами,
За шалости слегка ругал
И в Летний сад гулять водил.

IV.

Когда пришло время юности,
Время надежд и лёгкой грусти,
Учителя прогнали прочь –
И вот Онегин уже свободен.

Он подстрижен по моде,
Одет, как лондонский денди,
И, наконец, выходит в свет,
Где его все замечают.

Он прекрасно говорит по-французски,
Легко пишет и танцует мазурку,
Кланяется красиво и легко.
Что ещё нужно? Все решили:
Он умный и очень милый!

V.

Мы все учились понемногу,
Как-нибудь и чему-нибудь.
Так что, слава богу,
Блеснуть знаниями несложно.

Онегин, по мнению многих,
Умный был, но не зануда.
Он знал, как говорить легко,
Не выглядя при этом глупо.

В беседе мог о всём сказать,
Но спор серьёзный промолчать.
А дамам – шутки он бросал,
И их улыбки вызывал.

VI.

Латынь теперь уже не в моде,
Но, если честно говорить,
Он знал её совсем немного,
Чтоб эпиграфы переводить.

Про Ювенала мог сказать,
В письме "vale" написать,
И даже помнил, хоть с трудом,
Два стиха из "Энеиды".

Историю учить не любил,
Даты – скучно, пыль и труд.
Но анекдоты о прошлом мире
Помнил хорошо – от Ромула до наших дней.

VII.

Он не любил искусства сильно,
Не жил он звуками души.
Ямб от хорéя отличить
Ему никто не смог внушить.

Гомера с Феокритом ругал,
Зато Адама Смита читал.
Экономист был он большой –
Знал, как богат народ простой.

Зачем стране побольше злата,
Когда продукты есть в достатке?
Но этого не понял отец
И заложил свою землю в конец.

VIII.

О всём, что знал ещё Евгений,
Мне долго некогда писать.
Но в чём он был почти гений,
Что знал он лучше всех наук,

Что с детства было и мученьем,
И радостью, и даже трудом,
Что занимало дни его
И гналo скуку и тоску —

Была наука страсти нежной,
О ней писал когда-то Овид,
За что в изгнании он жил,
Страдая вдали от Италии,
В молдавских степях один.

X.

Как рано он умел хитрить,
Надежду прятать, ревновать,
Сомненья сеять, вновь внушать,
Страдать, грустить и гордым быть.

То нежным, то совсем холодным,
То молчаливым, то живым.
Он знал, как письма написать,
Чтоб сердце могло трепетать.

Он мог забыть себя совсем,
Любить лишь то, что важно в день.
Его же взгляд был быстрым, нежным,
То дерзким, то стыдливым вдруг,
А иногда текла слеза.

XI.

Как он умел казаться новым,
Невинных шуткой удивлять,
Пугать отчаяньем напрасным,
И лестью сладкой забавлять!

Он знал момент, когда возможно
Сломить предубежденье лет,
Влюбить умом и страстью тоже,
И ждать, когда придёт ответ.

Он мог просить, он мог требовать,
Он слушал сердца первый звук,
Он преследовал любовь,
И вдруг – тайный вечерний круг.

А после, встретившись с ней,
Давал уроки в тишине...

XII.

Как рано мог он волновать
Сердца кокеток городских!
Когда ж решил их всех убрать –
Он был ужасно язвительный.

Какие сети он сплетал,
Какие сплетни распускал!
Но мужья, счастливцы глупые,
Считали другом паренька.

Его любил муж хитрый, старый,
Ленивый, сытый, неуклюжий,
Тот, кто жену совсем не знал,
Но был собой весьма доволен.

XV.

Он ещё в постели рано,
Но уже несут записки.
Что там? Балы? Ну, конечно!
Три дома ждут его вечерком.

Там детский праздник, там веселье...
Куда же он пойдёт сперва?
Да всё равно! Он везде успеет!
Надел боливар – и на бульвар.

Там гуляет, наслаждается,
Пока часы не прозвонят:
Пора, Евгений, на обед!

XVI.

Уже темно. Он мчится в санях.
«Давай-давай!» – кричит кучер.
Морозный блеск на воротнике,
Бобровый мех сверкает светло.

Он в Talon, там ждёт Каверин!
Вошёл – и сразу хлоп! В потолок!
Шипит кометное вино,
Румяный ростбиф на столе,

Трюфели – пища молодых,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог огромный
Меж сыром живым и ананасом.

XVII.

Но жажда требует ещё!
Котлеты съедены давно.
Но брегет звонит – пора в театр!
Балет начался, не зевай!

Там он герой, там все знакомы,
Он актрис обожает вновь.
Зал любит хлопать и кричать,
Освистывать Клеопатру.

А Моину он вызывает –
Но не чтоб слушать, нет, а чтоб
Лишь все услышали его!

XVIII.

О, дивный край! В былые годы
Там смело сатиру творил
Фонвизин — вольности защитник,
Княжнин таланты изменил.

Озеров там слёзы будил,
С Семёновой их делил.
Катенин — Корнеля дух,
Шаховской — комедий шум.

Дидло там славой увенчался,
А под тенью кулис
Прошли, как сон, мои года,
Те дни, что больше не вернуть.

XIX.

Мои богини! Где же вы?
Услышьте грустный голос мой!
Всё те же ль лица предо мной?
Иль заменила вас судьба?

Увижу ль я опять те танцы,
Тот лёгкий русский идеал?
Иль скучный зал и новый свет
Оставят взор мой равнодушным?

Зевну в тоске, устав смотреть,
Лишь вспоминая старый блеск...

XX.

Уж полон зал, ложи сверкают,
Всё в нетерпении шумит!
Внизу, в райке, все хлопают,
Занавес быстро взвился вверх!

Великолепна и воздушна,
Смычку волшебному верна,
Стоит Истомина одна,
Вся окружённая толпой.

Одной ногой — почти не тронув
Пол, легка, как облака,
И вот прыжок, и вот летит,
Как пух, гонимый ветром ввысь!

То плавно кружится она,
То ножку быстрой бьёт о ножку.

XXI.

Все хлопают. Онегин входит,
Идёт меж кресел по ногам.
Лорнет подносит и прищурясь
Глядит на дам по сторонам.

Все ярусы он осмотрел,
Наряд, улыбки — недоволен.
Со всеми вяло поклонился,
На сцену взглянул, отвернулся, зевнул.

И молвил: «Сколько можно, скучно!
Балеты терпел я много лет,
Но и Дидло мне надоел!»

XXII.

Амуры скачут, змеи пляшут,
На сцене дьяволы шумят.
Лакеи спят у входа скучно,
На шубах господ ожидая.

Толпа всё топает, чихает,
Сморкается, кричит, хлопает,
Фонари горят кругом,
Лошади дрожат от холода.

Кучера ругают бар,
Похлопывают в ладони.
А Онегин вышел вон —
Домой скорей, скорей одеться!

XXIII.

Нарисую вам картинку —
Онегин в комнате один.
Там, где он одевается, раздевается,
И снова наряжается.

Всё, что Лондон модный шлёт,
Всё, что Париж для балов шьёт,
Что по морю к нам везут
За лес, за сало продают —

Всё здесь, в его шкафу стоит,
Философ юный им блестит.

XXIV.

Трубки с янтарем Востока,
Фарфор, бронза на столе.
Духи в красивом хрустале,
Чтоб радость нюху приносить.

Гребни, ножницы, пилки,
Щётки разных тридцати,
Для зубов и для ногтей —
Всё найдётся у него.

Руссо сказал бы про такое:
«Как можно ногти чистить тут?!»
Но с этим спорить — всё равно,
Что воду решетом носить.

XXV.

Быть умным можно, но при этом
О ногтях заботиться вполне!
Зачем с веком спорить громко?
Обычай правит миром всем.

Как Чаадаев, наш Евгений
Был аккуратен и педант.
В одежде — строгий аристократ,
Во внешнем виде — идеал.

Три часа он у зеркал,
Приводя себя в порядок.
Выходил оттуда так,
Будто в маскараде богиня Венера.

XXVI.

Я мог бы вам сейчас подробно
Одежду модную сказать.
Но слов таких на русском нет,
Что фрак, жилет и панталоны.

Хоть мог бы, если захотеть,
И Академию открыть,
Чтоб все слова перевести,
Но лучше бал давайте ждать!

XXVII.

Не будем долго мы тянуть,
Пора скорее на парад!
Онегин сел в свою карету
И поскакал к дворцу опять.

Фонари горят рядами,
По улицам сонным ведут.
На снег ложатся радуги,
На окнах тени мельтешат.

XXVIII.

Вот он домчался! На крыльцо
Взлетел, как птица, и в толпу!
В зале музыка гремит,
Народу тесно, шум стоит.

Кавалергарды шпорами звонко
Топчут пол, а дамы кружат,
И вслед за ними горячие взгляды
Летят, как стрелы в жарком бою!

XXIX.

Ах, балы! В дни любви беспечной
Я был безумно им предан.
Где лучше шептать речи нежные?
Где тайно письмо передать?

О, милые жены, маменьки строгие,
Внимайте словам, что скажу.
Следите за юными взглядами,
Лорнеты держа на весу!

Не то... увы! Убереженье
Бывает мудростью для вас.
Я это знаю, но, признаться,
Уже давно греха не знал!

XXX.

О, сколько лет я тратил зря
На шум балов и бег мгновений!
Но если б нравы не строги,
Я с ними был бы до сих пор.

Люблю веселье, блеск и гам,
И шум вечернего парада,
И дам изысканный наряд,
Но больше... ножки их, увы!

Ах, где найти в стране холодной
Хотя бы три таких, как те?
Две ножки в памяти моей –
Навек застыли в глубине!

XXXI.

Когда, скажи, в каком краю
Я перестану их любить?
О, ножки, где же вы теперь?
Где топчете весенний цвет?

Вы созданы в краю тепла,
Но северные вьюги злые
Не услыхали легкий шаг,
Не видели волшебный след.

Когда-то ради них готов был
Забыть и славу, и себя,
Но след исчез, и юность с ним –
Как легкий ветер в полях.

XXXII.

Ах, грудь Дианы, щеки Флоры —
Они прелестны, спору нет!
Но ножка грации, Терпсихоры,
Прекрасней всех — вот мой ответ.

Как тонко, плавно и загадочно
Она скользит передо мной,
Даря душе воспоминания
О мгновеньях, полных страстей.

Весной — в траве лугов зеленых,
Зимой — у пламени камин,
В зале, в вихре бала шумном,
На камне, у морских глубин.

XXXIII.

Я помню море пред грозою —
Как я завидовал волнам,
Что, обгоняя друг друга с боем,
Легли у ног ее, как храм.

Как жаждал я, как с бурным ветром
Коснуться их хоть раз губами!
О, нет, сильней, сильней любви
Не знал я в юности своей!

Я не мечтал о страстных устах,
О щеках, полных алых роз,
Не грезил даже о персях нежных —
Лишь ножки вызывали дрожь!

XXXIV.

Я помню дни иной поры...
В мечтах держу я стремя прочно.
О, сладкий миг! В руках моих
Я чувствую стопу восторженно!

И снова кровь в груди пылает,
И снова сердце рвется в бой,
Опять тоска меня терзает,
Опять я пьян ее красой!

Но хватит славить прелесть зыбкую,
Надменных муз, их хитрый взгляд.
Они не стоят вдохновения,
Они — как тени... как обман!

XXXV.

А что же Онегин? Полусонный
Он с бала мчится в свой покой,
А Петербург — неугомонный —
Уже встречает день грядущий бой.

Купец встает, спешит разносчик,
На биржу катится извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под нею снег хрустеть спешит.

Уже шумит заря столичная,
В окнах ставни настежь вмиг,
В трубах дым клубится синим,
А хлебник, немец аккуратный,
В колпаке, с улыбкой, рад
Открыть свой маленький васисдас.

XXXVI.

Но Онегин, балом утомленный,
Светлою ночью день сменив,
Во мрак блаженный погруженный,
Спит, весь от суеты укрыв.

Проснется в полдень, и без спешки
Жизнь вновь начнет, без передышки:
Все то же будет, как вчера —
Обыденность, но как пестра!

Но был ли счастлив он, Евгений,
Средь светских сплетен и побед,
Средь женщин, золота и бед,
Средь ежедневных наслаждений?

Неужто этот вечный пир
Был сном блаженства и любви?

XXXVII.

Нет! Чувства рано охладели,
Ему наскучил света шум,
Красавицы не уцелели
В череде сонных, скучных дум.

Измены пресыщенье дали,
Друзья в привычку уж впали,
И не всегда ж он мог, шутя,
Бифштекс шампанским запивать,

И остроты сыпать весело,
Когда трещала голова,
А кутежи и сабель звон
Надоели наконец ему,
Он даже пылкий юный жар
На сабли, свинец растерял.

XXXVIII.

Недуг, что корни прячет скрыто,
И, может, с детства тлеет в нас,
Как сплин британский — духом сбитый,
Как русской хандры дикий глас —

Овладел Онегиным неслышно,
Погасил в нем страсти пыл,
И хоть за пистолет не взялся,
Но к жизни вовсе охладел.

Как Чайльд-Гарольд, уныло, томно
Являлся в гостиных без огня:
Ему ни сплетни, ни бостон,
Ни взгляд прелестницы влюбленной,
Ни легкий вздох, ни страсти свет
Не трогали — все стало тьмой.

XLII.

О, причудницы высшего света!
Он вас покинул без следа.
И вправду, в наши годы это
Довольно скучная среда.

Пусть дамы с важностью и рвеньем
Цитируют Сея, Бентама,
Но в общем их обычный вздор
Несносен, хоть и невинный хор.

К тому ж они так непорочны,
Так благочестия полны,
Так величавы, так умны,
Так осмотрительны, так точны,
Так холодны средь всех мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.

XLIII.

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,

И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся.

Хотел писать – но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный

Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

XLIV.

И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он – с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой.

Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет.

На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,

И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

XLV.

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,

Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

XLVI.

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Все это часто придает

Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,

И к шутке с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.

XLVII.

Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою,
И вод веселое стекло

Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,

Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зелёный из тюрьмы
Перенесён колодник сонный,

Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

XLVIII.

С душою, полной сожалений,
И, опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя Пиит.

Всё было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдалённый стук
С Мильонной раздавался вдруг.

Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке,
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая...

Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!

---

XLIX.
О, море синее большое!
О, Брента! Жду я видеть вас.
Я вновь почувствую вдохновенье,
Услышу ваш чудесный глас.

Он дорог всем поэтам мира,
Он мне знаком, он мне родной.
В тёплой Италии чудесной
Я отдохну свободно вновь.

С красивой девушкой в гондоле,
Что иногда молчит, поёт,
Я поплыву в ночи спокойно,
И сердце счастье обретёт.

---

L.
Когда придёт моя свобода?
Уж время, время! – зову я.
Хожу у моря, жду погоды,
Жду парус белый корабля.

Хочу уплыть я прочь отсюда,
Туда, где солнце, яркий свет,
Где тёплый берег, добрый ветер,
Где горя, холода мне нет.

Но, может быть, там, далеко,
Я буду помнить край родной,
Где было больно и тревожно,
Где я любил, но стал чужой.

---

LI.
Онегин тоже был готов
Поехать в дальние края,
Но судьбы новый поворот
Развёл нас снова, как всегда.

Его отец вдруг умер в доме,
А к Онегину тут же вмиг
Пришли с долгами люди злые,
Всё забирая, что могли.

Но Онегин не любил
Судиться, спорить, возражать,
Он просто всё им подарил
И стал свободным вновь шагать.

---

LII.
Однажды он письмо получил:
«Дядя твой болен, очень слаб.
Он хочет, чтоб ты с ним простился».
Евгений сразу в путь помчался.

Но ехал он без радости,
Всё думал: «Скука и обман!»
И, не доехав до порога,
Зевнул устало на бегу.

Когда приехал к дому дяди,
То дядю встретить он не смог:
Уже лежал он неподвижно,
Готовый к вечному покою.

---

LIII.
У дяди полон двор людей –
Соседи, дальние родные.
Все к похоронам поспешили,
Все ели, пили и ушли.

Так стал Онегин жить в деревне,
Хозяин всех лугов и вод,
Владелец фабрик, леса, пашен,
Где раньше не бывал он сроду.

Он даже был чуть-чуть доволен,
Что жизнь теперь его другая.

---

LIV.
Два дня он радовался сильно
Лесам, ручьям, красивым лугам.
Но на третий день вдруг понял:
Уж скучно стало без друзей.

Поля, дубы, цветы и рощи –
Всё быстро надоело тут.
Понял Онегин: скука вечна,
Она идёт за ним всегда,
Как тень, как спутница жены,
Как боль в душе его немой.

Вот упрощённый вариант этих строф на элементарном русском:

---

LV.
Я был рождён для жизни тихой,
Для деревенского покоя.
Там мысли вольные яснее,
Там сны чудесные живут.

Люблю бродить у тихих вод,
И праздность — главный мой закон.
Я долго сплю, читаю мало,
Не жду ни славы, ни побед.

Так в юности моей беспечной
Я лучшие провёл года,
Без суеты, в мечтах, в тени.

---

LVI.
Цветы, деревня, свет и праздность,
Как счастье, дороги мне.
Я рад, что разный с Онегиным,
Чтоб кто-то глупый не решил,

Что сам себя я описал,
Как Байрон, гордый и упрямый.
Как будто невозможно нам
О ком-то другом написать.

---

LVII.
Все поэты любят грёзы,
Они о чувствах говорят.
Мне снились милые картины,
И Муза в песнях их хранила.

Я пел красавиц, пел мечту,
Любил их образы безмолвно.
А вы мне шепчете вопрос:
«Кому стихи твои звучат?
Кто твой секрет? Кто твой кумир?»

---

LVIII.
Кто вдохновил мои стихи?
Чей взгляд мне радость подарил?
Кого я в рифмах восхвалял?
Друзья, я правду вам скажу:

Любовь мне горе принесла,
Но с ней стихи писать не мог.
Кто рифмой чувства утешает,
Тот и известность обретёт.

Но я любил и молча нёс
Глупую боль в своём сердце.

---

LIX.
Любовь ушла — пришла мне Муза,
И свет в душе моей возник.
Теперь свободен, вновь пишу,
Не мучат мысли и тоска.

Я больше не рисую в строчках
Красивых ножек и голов,
И страсть ушла, и слёзы тоже,
Я просто тихо грущу.

Но скоро вовсе всё пройдёт,
Тогда поэму я начну.

---

LX.
Я думал, как мне написать
И как героя мне назвать.
Пока закончил только часть
И вижу: есть ошибки там.

Но править лень! Пусть так и будет,
Я дам цензуре, как положено,
И пусть читатели потом
Ругают, спорят, хвалят.

Иди же, новая поэма,
Ты мне прославить имя сможешь!